ЛЮБИМЕЦ ГОР

Фазу АЛИЕВА

народная поэтесса Дагестана

ЛЮБИМЕЦ ГОР, друг влюбленных — так говорят горцы о поэте из Кахаб-Росо. Наверное, нет и дня семье горца, когда бы не произносили имени его, когда бы не пели его пламенных песен, когда бы старый горец не шептал строк из его стихов, давно ставших поговорками.   Дрожащего тела немую Юноши и девушки в пору  зрелости и любви доверчиво протягивают руки к его книгам, ночами напролет читают их; засыпая, шепчут его слова; просыпаясь, повторяют их. Нет лучше друга, чем его стихи, когда любовью окрылено сердце.

И сегодня образ легендарного поэта (и не один, а со своей Муи) приходит к ним. «Муи!» — так юноша нежно и страстно называет свою любимую, «Мой Махмуд!»- шепчет сердце девушки в ответ. И вместе, повторяя его стихи, удивляются, как же он, горец из Кахаб-Росо, на десятки лет раньше мог написать об их любви, о том, что они чувствуют, У каждого свой Махмуд и своя Муи. И каждый рисует эти образы в своем воображении и бережно несет их в сердце. Есть у меня свои Махмуд и Муи. Мой Махмуд. Какой же он? Я его всегда вижу на фоне      высоких гор. Он гордый, недоступный. У него горящие, говорящие, живые глаза. И щемит сердце от его взгляда и где-то затаенная зависть к Муи. Почему не я была Муи, и почему тот, кто назвал меня своей «Муи», не сказал:

Горящего сердца безрадостный вздох.

Быть может, ты помнишь, небесная мгла,

Дрожащего тела немую мольбу

Не сможешь ли взять ты, о туча небес?

Я ее вижу всегда рядом с Махмудом. Она, моя Муи, высокая, стройная. У нее греческий профиль, строгое лицо, высокий лоб, черные вразлет брови. Крепко сомкнутые упругие губы. А глаза моей Муи как у горной лани. Очень настороженные,         печальные. Она почти не разговаривает, моя Муи. Но я все понимаю. Я вижу ее руки. Она протягивает их, и вы чувствуете теплоту, нежность.

Одета моя Муи в длинное платье, на голове белое гурмендо, из-под которого ниспадают тяжелые .черные косы, разделенные гордым пробором надвое. Моя Муи не идет, а словно плывет, Я люблю ее любовью Махмуда и заведую ей сердцем женщины.

            И вот я иду на встречу с Махмудом и Муи в Аварский драматический театр, иду с большим волнением, с тревогой смотреть спектакль «Махмуд из Кахаб-Росо». Какими я их увижу? Вдруг совсем другими, не такими, какими нарисовало их мое воображение. Театр буквально в блокаде. Трудно пройти к дверям. Только и слышно: «Нет  ли лишнего билета?»

Последние минуты перед открытием за­навеса кажутся вечностью. Но вот вспыхи­вают огни рампы, и на сцене высокие горы. Бурный поток, а над ним сгорбился мостик. У подножия сказочных гор маленький аул. Свадьба   в разгаре.   Веселье, кажется, льется через край...

Но зритель уже заранее знает из разгово­ра Ашакадо, роль которой исполняет на­родная артистка РСФСР Зайнаб Набиева, и Меседу (народная артистка ДАССР Сидрат Меджмдова), что свадьба эта захлебы­вается в слезах, потому что насильно выда­ют замуж Муи. Скажу, что эти двое Ашака­до и Меседу проходят красной нитью че­рез весь спектакль. Одна представительни­ца старого поколения, другая — молодого. Обе они беспредельно любят Махмуда, знают его стихи, они все время с Муи, утешают ее его песнями. Ашакадо даже гадает ей в минуты безнадежности. Ашака­до на опыте своей несчастной жизни знает, что такое нелюбимый муж. Она уговарива­ет Муи соединить свою судьбу с Махмудом, А Меседу так завидует Муи, что искренне заявляет отчаявшейся подруге: «Я была бы бесконечно счастлива, если бы меня кто-то любил так и сочинял обо мне стихи, если даже он никогда не женился бы на мне». Эти две представительницы народа — боль­шая находка автора и режиссера и боль­шая творческая удача обеих артисток.

Вот мы вместе с ними на свадьбе. И сра­зу же видим столкновение двух неравных сил: с одной стороны, богатая надменная жене полковника, будущая свекровь Муи, с другой стороны — Ашакадо и Меседу. Ма­стерски ведет роль свекрови заслуженная артистка РСФСР Айшат Курбанова. Она ре­шительным жестом останавливает барабан и зурну и заявляет: «Не пора ли пригласить новобрачных к танцу?» Муи отказывается от танца. И тут новый взрыв. Подруга Муи Патимат (народная артистка РСФСР Патимат Хизроева) поет песню Махмуда, и, ка­жется, что вся она готова взорваться. По тому, как она выходит, как смотрит, как по­ет, — все выдает ее симпатию к подруге и ее возлюбленному. Она не играет, та жи­вет на сцене. Муи не выдерживает, она сбрасывает гурмендо, которым закрыто ее лицо. Женщины и девушки кольцом окру­жают ее. Муи опускается на свое место. И кажется, что она уже укрощена. Но это только кажется. В финале первой картины мы видим Муи на фоне гор, она словно на­тянутая до предела тетива. Мое сердце зрителя кричит: имя Муи!». Насторожен­ные, напуганные глаза, кричащие руки, сомкнутые губы. И вдруг поток солнечного света, Муи, забыв о действительности, вспо­минает тот день, час, когда впервые увиде­ла Махмуда. Это было зимой, но в сердце Муи бушевала весна. Свадьба закончилась, наступили дни безысходности, отчаяния.

Муи (заслуженная артистка РСФСР Айшат Мамаева) — и ни один зритель, увере­на я, не думает, что она Айшат, — это Муи от пяточки до маковки, ни один ее взгляд, ни одно движение не «театральны». Она шагнула к нам на сцену из начала века, она пришла к нам такой, какой нам ее оставил Махмуд в своих стихах. Она могла быть только такой. Значит, моя Муи и у Айшат Мамаевой, и у автора пьесы Магомеда Абасова. Такой же ее увидел и режиссер-постановщик Абунавас Гусейнов.

Теперь с нарастающим волнением я жду моего Махмуда. Тревога во мне еще уси­ливается и оттого, что я знаю: в роли Мах­муда -поэта выступает артист Абдулхаликов. Большая смелость режиссера поручить ему эту роль, и еще большая смелость самого актера, согласившегося на это. Ведь народ­ный артист Махмуд Абдулхаликов — артист совсем другого плана. Зритель привык ви­деть его в комедийных ролях.

Появляется Махмуд совсем неожиданно, а кульминационный момент, когда под влиянием муллы, который, убедив отца Махму­да в крамольности стихов сына, толкает его на то, чтобы старик сжег их. Мать поэта— Ашура (артистка Абидат Гусейнова) бед­но   одетая, забитая женщина, но это простая и искренняя горянке. Она дорожит стихами сына, понимает, что он и так не­счастен, умоляет, мужа не жечь его стихи, но голос ее не имеет силы. Ашура должна покориться.

На сцене страсти накалились до предела. Один из друзей поэта Осман (артист Магомедрасул Багдулов) готов за стихи Махму­да драться. Уже занесена рука, с вынутым из ножен кинжалом. Махмуд останавливает ссору. Мы слышим умные, человеческие слова; «Нас подстерегают многие беды, не спешите, молодые люди, убивать друг дру­га». Женщины  бережно несут спасенные стихи и с большой скорбью передают их поэту.

Сцена появления Махмуда — одна из сильнейших и очень умело решенных сцен в спектакле. В этом проявилось большое мастерство артиста Абдулхаликова. Мы ве­рим его словам, видим живого, страстного, гордого Махмуда.

И особенно радостно то, что в пьесе, названной в жанровом отношении трагеди­ей, с каждой картиной торжествует опти­мистическая линия. Это удача режиссера, автора и актеров.

Муи со своими подругами на сенокосе, они отдыхают. Грустно Муи. В шалаше она молчит. И молчание ее печалит мир. Она думает о своем возлюбленном. А подруги поют новые и новые песни Махмуда. Посте­пенно глаза ее зажигаются, она встает, и на ум приходят слова:

Смотрю на тебя, перед чудом немея.

Весь мир, словно в зеркале, вижу в тебе я!

О, как твоя нежная поступь легка:

Не так ли касается пчелка цветка!

И рыба, и зверь, и растенье, и птица,

И люди стремятся тобой восхититься.

Муи, боясь отца, брата, детей, колеблет­ся, на какое-то мгновение в ней закипает кровь богатого рода: «И скажут те, что Муи из Бетли вышла замуж за Махмуда из Кахаб-Росо, у которого в хлеве ни скота и в сарае ни сена». Но услышав в ответ:

Если б люди прославили сильную страсть,

Я бы стал над землею могучим владыкой,

Утвердил бы над миром я царскую власть,

Если б мир трепетал пред любовью великой,

она покорно идет за Махмудом...

Нельзя без волнения и слез смотреть картину, где умирает Муи. Она знает, что скоро конец, единственное утешение — это разговор о Махмуде, о его песнях, которые по ее просьбе поет Меседу. Как эмоцио­нальна и сильно сцена, где многострадаль­ный поэт стоит перед своей 'возлюбленной на коленях. Доверчивый и любящий Махмуд уходит от Муи, чтобы пригласить к ней доктора. Он убежден, что будет каждый вечер приходить к ней. Муи понимает: это конец. И опять ее кричащие руки, ее пред­смертный порыв заставляют зрителя пла­кать. А макая естественная и реальная в угон сцене Ашакадо!

Погибает от руки наемного убийцы и Махмуд. Как он человечен и поэтичен и в этой последней картине. Своей смертью он утверждает себя. Финал картины символичен. На выстрел выбегают парни, женщины. Природа оплакивает лучшего сына гор. Молнией, пробегающими тучами, громом выражает она скорбь, протест против тех, кто встал на пути большой, не умирающей любви. Люди протягивают ругой навстречу поднимающейся заре, заря обещает веч­ность и бессмертие его стихам. 'Бессмертие Махмуда не только в его стихах о чистой любви. Величие его в том, что он пел и призывал бурю. В пьесе есть очень острый момент, когда лжеимам Гоцинский пытает поэта, требует от него при­знания, кому Он несет письма Махача Дахадаева, Поэт гордо отвечает: «Всем гор­цам!».

Давно опущен занавес,   но зрители не поднимаются с места. Они выпирают слезы, они забыли, что находятся в театре. При­сутствующие убеждены, что встретились со своим поэтом и его возлюбленной. Мой Махмуд и Муи, я сожалею, что мне прихо­дится прощаться с ними. Я даю себе слово: «Обязательно я завтра пойду еще раз».

Спектакль «Махмуд из Кахаб-Росо» — большая удача Аварского драматического театра. В этом спектакле частица сердец актеров. Здесь драматическое дарование автора, здесь душа режиссера-постановщи­ка, здесь своеобразный почерк художника Давыдова. Спектакль украсили песни Мах­муда в исполнении заслуженного артиста. ДАССР Даку Асадулаева. И музыка Ширвани Чалаева усиливала коллизию пьесы.

И еще хочется  сказать в заключение. Трагедия «Махмуд»— это не только слезы, это не только любовь двух сильных натур. Это прежде всего протест против вековых адатов, которые унижали достоинство жен­щин. Это гимн светлой любви, чистой, все­объемлющей. Это гимн грядущему! И за­мечательно, что именно так понял пьесу молодой режиссер Абунавас Нурудинович Гусейнов, ученик выдающегося советского педагога, лауреата Государственных пре­мий, неродного артиста СССР Бориса Алек­сандровича Покровского, Так понял произ­ведение весь коллектив, занятый в поста­новке.

Повезло пьесе и тем, что директором те­атра работает поэтесса Машидат Гаирбекова с высоким поэтическим вкусом и худо­жественным пониманием.

Я ухожу домой с горящим сердцем. И шепчу строки из стихов Гамзата Цадасы о Махмуде:

На письменах поэзии народной,

Ты, горец, вывел золотой узор,

Ты поднял знамя песни благородной

Возлюбленный Муи, любимец гор!….