Десять дней рамазана прошли чередом.
Я один. Тишина. Чем себя позабавлю?
«Без дежурного почту,— решил, — не оставлю!»
До усталости мерил шагами я дом.
Я заснуть не могу, не смыкаются веки...
О глаза мои, вам бы ослепнуть навеки!
Целых восемь охапок закинул я в печь,—
Запылали дрова; Чтобы ярче разжечь,
Стружек полный мешок я добросил в придачу.
Я устроил себе
королевскую дачу!
Восседаю, как царь,
а постель моя трон,
И сидит в моей
русской берданке патрон,
Стоит ветру
прокрасться — стрельбу я открою.
Так сижу возле
печки вечерней порою,
Счет веду я
событьям, делам и трудам,
Происшедшим с тех
пор, как скончался Адам,
Вспоминаю, развеяв
томленье и скуку,
Даже старого пса,
даже старую суку,
Ненароком
забравшихся в Ноев ковчег.
Скоро зимние дни,
скоро выпадет снег...
Ночь, продлись,
потому что рассвет мне
противен!
О, как шумно
беседуют ветер и ливень,—
И заснул я под
буркой...
И слышу я вдруг:
Тихо скрипнула
дверь, тихо дверь отворилась,
И внезапно, сияя,
ко мне ты явилась,
К сердцу жарко
прижалась, желанный мой
друг!
«Я умру без тебя,—
ты печально вздохнула,—
Украшающий саблю
узор золотой!
Почему ты уехал,
окажи, из аула?
Почему не вернулся
ты сразу домой?
Сохну я без тебя, о
возлюбленный мой,
На дорогу давно я
смотрю из оконца,—
Где ты, месяц,
небесный украсивший свод?
А глаза мои начали
таять, как лед
Под лучами горячего
летнего солнца.
Дай мне руку, —
вернешь мне сияние глаз!
У меня, словно
бусы, рассыпались мысли,
Ибо нить порвалась,
ибо нить порвалась
Тьма в рассудке
моем: тучей беды нависли.
Я, как пташка,
летела к тебе по лесам,
Я, как облачко,
двигалась по небесам,
Так в объятья меня,
мой любимый, возьми ты!
Порази меня
насмерть, стрелок знаменитый,
Где же стрелы твои?
Этих стрел не боюсь...
Ты покинул меня,
мой пророк, мой Исус,
Я осталась одна, я
в беде оказалась,—
Даже горному зверю
внушила я жалость!
Там ты жить
захотел, где возлюбленной нет?
Иль к тебе не дошел
мой призыв, мой привет,
И поэтому был ты ко
мне равнодушен?
О крылатый скакун,
гордость царских
конюшен,
Ты взлетел до
небес,— разве птицы тебе
О моей не сказали
печальной судьбе?
Ты пойми, наконец:
я не гурия рая,
Я земная, я жить не
могу без тебя!
Я не камень
священный: в разлуке страдая,
Разорвется душа
моя, страстно любя!
Исцели же меня!
Умереть я готова,
Но лекарство
принять не хочу от другого!»
«О заря, что к
народам нисходит с вершин,
Ты примчалась ко
мне, не на горном ли туре?
Иль о горе моем
рассказал тебе джин,
И тогда ты ко мне
прилетела сквозь бури?
Я давно позабыл,
как живет человек.
Лишь со зверем
делюсь я словами печали,
Среди туров устроил
я дикий ночлег,
Чтоб они тебе
письма мои передали.
Иль, быть может,
когда я вздыхал в тишине,
Эти вздохи мои в
облака превратились,
Хлынул дождь, и
потоки его докатились
До тебя и поведали
быль обо мне?
Иль, быть может,
когда пламенел я в огне,
Ты увидела молнию,
грома раскаты
До тебя донеслись —
и к страдальцу
пришла ты?
Если б ты не пришла
ко мне в этом году,
То с тобою мы были
бы в вечной разлуке.
Если ты, пусть во
сне, не протянешь мне
руки,
То живым, как
Карун, я под землю сойду.
Цветников
падишахских, пчела золотая,
Ты пойми, что в
могилу я брошен живьем,
О голубка из Мекки!
Нарядом блистая,
Не забудь о
страдающем друге твоем.
Страстно жду твоего
соловьиного зова,
Я ослеп от любви и
от пищи отвык.
Так давно я не
видел жилища людского,
Что забыл
человеческий звонкий язык.
О звезда, что
затмила вселенной созвездья,
О, скажи мне,
подобная круглой луне:
Не прислал ли тебе
сам всевышний известья?
Или месяц тебя
известил обо мне?
Не погиб ли
законный мучитель твой лютый?
Может, сбросила ты
ненавистные путы
И ко мне прилетела,
свободу познав?
Что-то стало с
тобой, изменился твой нрав!
Не лежит ли твой
змей ядовитый в могиле,—
Потому-то из дома
тебя отпустили?
Может быть, потому,
что издохла сова,
Эти смелые ты
произносишь слова?
Может быть, от меня
потому не таишься,
Что отныне
стервятника ты не боишься?»
«По тебе я скучала
и ночью и днем,—
Не хочу говорить,
даже думать о нем!
Без тебя, жеребенок
каурый, я гасну.
На подметки, чтоб в
доме не жил понапрасну,
У меня закупили его
мясники,
За него получила
немного пеньки
И наличными две-три
копейки в придачу...
Откажись, мой
любимый, от длинных речей,
Обними-ка ты лучше
меня посильней,
Чтоб я знала, что
времени даром не трачу!
Мой любимый,
измучилась я от любви,
Мой желанный,
измучилась я от печали.
Знаешь ты, почему
мои губы в крови?
Потому что в ночи
твое имя шептали.
А когда бы я громко
тебя назвала,
То с размаху бы
сабля меня рассекла.
Но теперь...
Посмотри, мой олень златорогий,
Славословят тебя за
народом народ!»
Я смотрю. Что за
речи подруга ведет?
Впрямь сверкают,
как днем, золотые чертоги
И народы земли с
поздравленьем пришли.
Человечеству я
поклонился с балкона,
Я приветствовал с
важностью, но
благосклонно
Племена и державы
обширной земли.
Вот стоят во главе
своих войск короли,
И застыли в
торжественном строе солдаты:
Стоит нам
заикнуться,— любой наш приказ
С восхищеньем
готовы исполнить тотчас...
«Здравст...» я
начал, и вдруг — словно грома
раскаты:
«Здрав... желаем...
— промчалось по миру
всему,—
Нам отрадно служить
повелителю джинов!»
Объявил я, что всех
я сегодня приму
По порядку — и
подданных и властелинов.
Первым принят был
мною турецкий султан.
«Мир тебе, — он
сказал, — я с открытой
душою
Для служенья тебе
опоясал свой стан!»
Я ответил: «Садись.
Мы довольны тобою».
А за ним, попросив
разрешенья присесть,
Сняв папахи свои,
отдавая мне честь,
Появились
английский король и французский,
Появился владыка
империи русской,
Из Америки тоже
король прискакал,
Яркий зонтик с
янтарной отделкой вздымая,
Во главе своих
войск, одолев перевал,
Прибыл в гости ко
мне повелитель Китая.
Здесь и римляне —
славный и древний народ,
Со значками на
шапке — властитель Ирана.
Молодые армянки
красой несказанной
Затмевают небесный
сияющий свод.
Рой грузинских
красавиц — как звездное
небо!
Поздравляют меня и
кричат: «Гамарчжвеба!»
Легче царского
шелка черкешенки стан,
«Сав була!» —
раздается привет по-черкесски,
Выбрал самых
пленительных Азербайджан,
И красавицы прибыли
в сказочном блеске.
В это чудо поверить
никто бы не мог.
Но в рассказе моем
— правота очевидца.
Сотворил это чудо
один только бог,
Он велел и царям и
державам явиться.
Вот распахнуты
настежь дворцы из стекла,
Янтарем и рубином
украшены стены,
Рядом жемчуг
блестит, дальше — яхонт
бесценный, —
Вижу я, что судьба
меня в рай привела!
Что ж, гуляй по
цветущему саду, а если
Мысль мелькнет:
отдохнуть не мешало бы в
кресле,—
И мгновения кресла
не будешь ты ждать,
Прибежит: «Я хочу,
чтобы вы в меня сели!»
Пред тобою тотчас
же возникнет кровать.
На столе
удивляешься каждому блюду:
Дорогие напитки,
отборная снедь!
Здесь от запаха
водки легко опьянеть,
А ее наливают в
большую посуду!
Вкусно пахнет вино,
сквозь бутыли горя:
Сотворили его
виноделы царя!
Удивись, на
красавиц молоденьких глянув:
Чтобы скуку
прогнать, пьют коньяк из
стаканов.
Самовары шумят,
велико их число:
Небо в ясную ночь
столько звезд не зажгло.
В самоварах
готовится вдосталь какао,
Чтобы после еды
желудок ласкало.
А закуски из мяса
павлиньих птенцов,
И козлят
снежногорных, и туров-самцов.
О подобной еде
человек только грезит:
Сколько хочется —
ешь, да и пей сколько
влезет!
Здесь повсюду шатры
из блестящей парчи,
Где рубин
зажигается вмести свечи,
Словно днем, от
него мир сияет в ночи,
Поглядев, удивись,
удивившись, молчи!
У меня в услужении
ангел небесный,
Наслаждаюсь
красавиц игрою прелестной,
Восхищает она у
пруда голубей.
Здесь гуляют
джигиты, отвагой блистая,
Сверху смотрит на
них соколиная стая
И завидует
храбрости этих людей.
Вы, друзья молодые,
явились откуда?
Разве нужен ответ?
Это новое чудо!
Пляшет юность,
веселья и жизни полна,
И гремит барабан, и
не молкнет зурна.
А чонгур? А
гармонь? Это все пустяки,
Что войти не
достойны в такие стихи!
Так живу день за
днем, джинов хан
знаменитый.
Служит мне
император, король, шахиншах.
Солнце лета сияет
мне в зимних ночах.
А подруга-то где?
Дорогая, приди ты!
Я за нею послал,—
появилась без свиты:
«Почему ты не ешь?
Чьей красою пленен
С серцевиною
сахарной нежный лимон?
Иль наскучили
соколу эти пиры?»
...Вой шакалов
донесся внезапно с Кюры.
Я проснулся и
комнату взглядом окинул
И папаху со лба, удивленный, я сдвинул.
Вижу стены сырые, худой потолок.
Горе мне: обескрыленный я мотылек!
Подо мною кровать, что грязна да измята, —
Вряд ли хуже бывает постель у солдата!
Мне почудилось, будто живу я в раю
И сжимаю в объятьях подругу мою,
Оказались, я в комнате затхлой, сырой,
Где течет день-деньской, где тоска день- деньской!
Потерял, потерял я подругу мою,
Вновь своё одиночество я узнаю.
Вместо гурии, вместо желанной смуглянки,
Я сжимаю в объятиях ложе берданки.
Вижу я, что господь не сочувствует мне:
Если счастье дает мне, так только во сне.
Но когда-нибудь,— верую в радостный день я,—
Станут явью прекрасной мои сновиденья.